По канонам спортивно-мещанской моды он выглядел и до грубости кричащим и до пошлости обыденным. Но чем больше приближался вульгарный англичанин, тем яснее видел удивительный тосканец, как не подходит к костюму его голова. Темное лицо, увенчанное черными кудрями, торчало, как чужое, из картонного воротничка и смешного розового галстука; и, несмотря на жесткие, несгибаемые одежды, поэт повял, что перед ним старый, забытый приятель по имени Эцца. В школе он был вундеркиндом, в пятнадцать лет ему пророчили славу, но, выйдя в мир, он не имел успеха ни в театре, ни в политике и стал путешественником, коммивояжером или журналистом. Мускари не видел его с тех пор, как он был актером, но слышал, что опасности этой профессии совсем сломили и раздавили его.

- Эцца! - воскликнул поэт, радостно пожимая ему руку.- В разных костюмах я тебя видел на сцене, но такого не ждал. Ты - англичанин!

- Почему же англичанин? - серьезно переспросил Эцца.- Так будут одеваться итальянцы.

- Мне больше нравятся их прежние костюмы,- сказал поэт.

Эцца покачал головой.

- Это старая твоя ошибка,- сказал он,- и старая ошибка Италии. В шестнадцатом веке погоду делали мы, тосканцы: мы создавали новый стиль, новую скульптуру, новую науку. Почему бы сейчас нам не поучиться у тех, кто создал новые заводы, новые машины, новые банки и новые моды?

- Потому что нам все это ни к чему,- отвечал Мускари.- Итальянца не сделаешь прогрессивным, он слишком умен.

Тот, кто знает короткий путь к счастью, не поедет в объезд по шоссе.

- Для меня итальянец - Маркони,- сказал Эцца.- Вот я и стал футуристом и гидом.

- Гидом! - засмеялся Мускари.- Кто же твои туристы?

- Некто Харрогит с семьей,- ответил Эцца.

- Неужели банкир? - заволновался Мускари.

- Он самый,- сказал гид.- Выгода будет,- Эцца странно улыбнулся и перевел разговор,- у него дочь и сын.